сайт nevolen.ru
На главную
Виктор Мирошкин. Делаю сайты.


Яндекс.Метрика

Александр Якунин (Невольный)

МЕСТЬ ВЕРОНИКИ БОКОВОЙ


СКАЧАТЬ в формате .TXT
  
Александр Якунин. рассказ. МЕСТЬ ВЕРОНИКИ БОКОВОЙ.
В лунном мерцании работающего телевизора плавает облако табачного дыма. На единственном диване спят девушки. В полумраке их лица кажутся одинаковыми. В комнату входит молодой человек в спортивном костюме «Адидас». Это водитель и охранник Жора. Он по-хозяйски включает верхний свет. На спящих смотрит брезгливо, будто пересчитывает. - Подъем, курвы! Конец халяве! - кричит он. Девушки медленно просыпаются: жмурятся от света, сладко зевают и по-детски тянут вверх замлевшие руки. Движения девушек напомнили Жоре встревоженный клубок змей в дальнем углу саманного сарая где-нибудь под Кандагаром. Тогда, во время войны в Афгане, Жора поступал просто: всаживал в шипяще-шевелящуюся змеиную свадьбу пару рожков из своего «калаша», и всё. Только тишина, кровь и ошметки змеиной кожи! На рекламе пива звук телевизора усиливается. Напрягая шейные вены, Жора кричит: - Вырубите этот чертов ящик! Одна из девушек нервно взбрыкивает ногами и бросается к телевизору. Щелкнув кнопкой, она выжидательно-вопросительно смотрит на Жору. - Раньше не могла догадаться, башня останкинская! - ворчит Жора. Девушка на самом деле высока, худа и удивительным образом напоминает московскую телевизионную башню. Жора вертит головой, принюхивается: - Накурили, курвы, хоть топор вешай! В наступившей тишине Жорин голос звучит неприятно резко. Жора недолюбливает девушек, разговаривает с ними сквозь зубы и никогда не упустит случая обозвать их или сделать им какую-нибудь гадость. Девушки его боятся: у Жоры не заржавеет ударить в лицо. Издевательства они сносят молча. Есть и другая причина их терпимости: ходят слухи, что Жора и есть настоящий хозяин конторы. В городе, где тяжело с работой, связываться с хозяином себе дороже. - Слушай сюда, поступил заказ, - говорит Жора и держит большую паузу. Он всегда так делает. Он будет молчать до тех до тех пор, пока на лицах девушек не появится оживление, которое не может не появиться после долгих часов ожидания. Но именно это, как считает Жора, дает ему право относиться к девушкам так, как он к ним относится, то есть плохо. - Что, курвы, не терпится? - широко улыбается он. Далее следуют уже ставшие дежурными фразы на тему: «у вас, б..., одно на уме», «все вы, б..., одинаковые» и «из-за таких шлюх, как вы, семьи рушатся». Девушки догадываются, что Жора говорит о своем, о наболевшем, и в глубине души жалеют его. - Была бы моя воля, - продолжает Жора и озвучивает свое любимое видение, - загнал бы всех проституток в сарай, всадил бы пару рожков из «калаша», и всё: кровь, ошметки кожи и тишина! В эти минуты Жора страшен: губы дрожат, глаза блестят, руками водит, будто душит кого. Кажется, еще немного, и порешит всех голыми руками. Боясь шевельнуться, девушки «едят» Жору глазами, как солдаты генерала. Они согласны и с тем, что они люди второго сорта, шлюхи, проститутки, б..., даже с тем, что их нужно пустить «в расход». Только с одним они не могут согласиться, а именно с тем, что «этим делом» они занимаются исключительно ради своего удовольствия. Жоре не дано понять того, что если бы их мужья (а девушки все замужем) хотя бы немного походили на Жору (то есть были бы настоящими мужиками, а не тряпками), то ни одна из них ни за что на свете, ни за какие коврижки, не пришла бы в контору. Поэтому Жорины слова обижают девушек. Они нервничают и на нервной почве думают только о сигарете. В конце концов Жора успокаивается и умолкает. - Что за клиент? - интересуется «останкинская башня». - Тебе-то какая разница? - поднимает глаза Жора. - Ну, блин, Жора, ты даешь: поинтересоваться нельзя? «Останкинская башня» обиженно отворачивается. - В больнице будешь интересоваться. Клиент командировочный, из Москвы, пьяный в дупелину. Ему хоть доску крашенную положи - не заметит. Так что поедут те, кто на трезвую голову на фиг никому не нужен. Ферштеен, майны херры? Девушки переглядываются. Они знают, о ком идет речь, но согласно неписанному закону цеховой солидарности делают вид, что намеков не понимают. Жора видит их насквозь и улыбается. - Зойка, на выход! - приказывает Жора. «Останкинская башня», уязвленная тем, что ее первой вызвали из числа «на фиг никому не нужных», по-лошадиному фыркает и походкой манекенщицы дефилирует к двери. Зойкин выход Жора комментирует философским соображением о том, что «башня - она и в Африке башня». - Не поняла, при чем тут Африка? - огрызается Зойка, как может. От переизбытка отрицательных эмоций Жора произносит ругательство, от которого даже такие девушки морщат носики. - Валентина, на взлет! - приказывает Жора. С дивана поднимается крашеная блондинка. Она нервно подтягивает сапоги-чулки, одергивает короткую юбку и идет, нарочно виляя задом. Несмотря на солидный возраст, у Валентины прекрасная фигура, красивые ноги, и все было бы ничего, если бы не ее тонкий крючковатый нос и огромные навыкате глаза, делающие ее похожей на филина. Подойдя расслабленной походкой к Жоре, Валентина игриво спрашивает: - Есть минутка? Мне тут нужно ... - Иди пописай, птица ты наша ночная, - мягко, в тон Валентине отвечает Жора и вдруг жестко заканчивает. - Давай по-быстрому. Заставишь ждать - в клюв получишь. - В таком случае вообще никуда не пойду, - обижается Валентина за клюв и дергает плечиком. - Бокова! Вероника! - говорит Жора. - Чего прячешься, думала, не позову? - Ничего я не думала, - отвечает девушка с гладко зачесанными и собранными в крепкий пучок русыми волосами. Она не высока ростом. У нее правильные, но мелкие черты лица, делающие ее моложе своих лет. В зависимости от настроения оценивающего, ее в равной степени можно назвать как красавицей, так и дурнушкой, как стройной, так и полноватой. Как все девушки конторы, она одета в практичную одежду: расстегиваемую одним движением вязаную кофточку, короткую кожаную юбку черного цвета и черные сапоги-чулки на высоком каблуке. Среди девушек она единственная, кого Жора называет по фамилии. Сама Вероника объясняет это тем, что Жора готовит для нее какую-нибудь особую «подлянку». С ним она всегда настороже. Проходившую Веронику Бокову Жора крепко хватает выше локтя и говорит: - Смотри, пролетишь на этот раз - пеняй на себя ... - Пусти, больно! - морщится девушка.
Александр Якунин. рассказ. МЕСТЬ ВЕРОНИКИ БОКОВОЙ.
Прежде озорной, драчливо-шумный и по-шахтерски неопрятный миллионный город Н. в первые годы нового тысячелетия стал совсем другим: по-нищенски чистым, тихим и скучным. Горожане спиваются, как и прежде, с той лишь разницей, что теперь горькую пьют не на виду, не в компаниях, а втихомолку и поодиночке. Город замирает с первыми сумерками. Девять десятых жителей всем развлечениям предпочитают полусонное бдение перед телевизором. После полуночи город будто вымирает: большая редкость увидеть на его широченных улицах автомобиль с припозднившимися посетителями ночных заведений или одинокого прохожего. Лишь изредка прошелестят шины милицейской машины, почти не нарушая неестественную тишину и покой. Огромный город словно находится в летаргическом сне. * * * Как человек, не измученный старостью и болезнями, Жора предпочитает спортивный стиль вождения автомобиля. В вопросах соблюдения правил дорожного движения Жора держит марку «нового русского», то есть он не то, чтобы не соблюдает правила. Нет. Он их нарушает в особо изощренной форме. Жора нарушает правила даже там, где, казалось, в принципе, невозможно нарушить. Девушки боятся с ним ездить. Когда видавший виды Жорин «Мерседес» в очередной раз проскакивает на красный свет светофора, за ним увязывается милицейская «Волга». Ментов Жора не любит даже больше, чем девушек конторы. - Не спится гадам! - ворчит себе под нос Жора и прибавляет газ. На «Волге» включают проблесковый маячок и уякующую сирену. Кажется, на весь город несется усиленный мегафоном строгий голос: - Водитель «Мерседеса», немедленно остановитесь! - А хо-хо не хо-хо? - смеется Жора и кидает девушкам. - Держитесь, курвы, сейчас цирк будет! Девушки мертвой хваткой цепляются за все выступающие части. Не снижая скорости, «Мерседес» делает правый поворот и, выскочив на тротуар, цепляет продуктовый павильон. Слышится грохот разбитого стекла. От короткого удара торговая точка сдвигается с места. «Мерседес», как «шар-свояк», отскакивает и, попав в «лузу» узкой дворовой дороги, бьется о бордюры. С трудом Жоре удается выровнять машину. С выключенным двигателем «Мерседес» накатом проезжает несколько десятков метров и замирает среди давно припаркованных, уже остывших автомобилей. В полной тишине, кажется, проходит вечность. В темноте сверкают Жорины зубы. - Что, съели, менты поганые? - говорит он. - Ой, девочки, а вы видели лицо продавщицы в будке, которую мы шандарахнули? - восторженно шепчет Зойка-«останкинская башня». - Не-ет! - за всех отвечает Валентина. - Дык разве в будке был кто? Жора недоволен: - Защелкали клювом, курвы. Зойка, закрой передатчик: никто ничего не видел, никакой будки не было. Ясно? Зойка отворачивается, а Валентина надувает губы: просто так снести обиду она не в состоянии: - Мы не дуры какие, чтобы болтать. А хамить-то зачем? Чуть что - сразу «курвы»! Объяснил бы, что это значит. - Покойный папаша тебе объяснит. Ша! Сидеть тихо! Выждав немного, Жора заводит мотор, и машина медленно выезжает на главную улицу. Не успевает Жора набрать скорость, как из-за угла наперерез выкатывается ментовская «Волга». Жора в последний момент успевает ударить по тормозам. Машины замирают в сантиметрах друг от друга. В сердцах Жора бьет баранку: - Суки ментовские! Из «Волги» выскакивает милиционер, на ходу вытаскивая пистолет, подбегает к «Мерседесу» со стороны водителя и что-то кричит, тыркая стволом. Жора опускает стекло. Доносится остаток крика: - ...ить из машины! - Из-за чего шум, Василий? - спокойно спрашивает Жора. Милиционер наклоняется ниже. - Жора, ты, что ли? - Ну, я. - Вот дела! Извини, не узнал. А я думал, залетный гастролер! Дай, думаю, прищучу для порядка. - Думаешь много, Василий. Индюк тоже думал-думал, да в щи попал. Убери пушку! - авторитетно говорит Жора и сплевывает на асфальт. В милиционера не попал, но получилось неуважительно. Милиционер намек понимает: Жора не доволен. - Неувязочка вышла, - мнется милиционер и оглядывает Жорин «Мерседес». - Где это ты крыло саданул? - Ерунда. На той неделе из гаража выезжал. - Здорово саданул, вмятина, видно, свежая. - Свежая бывает свинина на базаре. Чего привязался? Саданул и саданул - мои проблемы. На-ка лучше, возьми, - говорит Жора и протягивает милиционеру бумажную трубочку, перетянутую резинкой. Милиционер прячет руки. - Что это? Зачем? Не надо. - Бери! Поймал - значит заработал. Ночи сейчас холодные. Кофейку попьешь, согреешься. - Это точно, не месяц май, - улыбается милиционер. Он пожирает деньги глазами, но не берет. - Не хочешь - как хочешь, - говорит Жора и делает вид, что прячет деньги. - Погоди, Жора, зачем торопишься? Я же ничего. Я так просто, - говорит милиционер и показывает пистолетным стволом куда-то вперед. - Я вот чего: недалеко, метров триста отсюда, большая яма. Строители, суки, раскопали, а закопать не закопали. Надо бы повнимательнее ... Жора смеется: - Да бери, чудо в крагах. Спят твои начальники. Милиционер краснеет и аккуратно забирает сверточек. - Ты все-таки того ... поосторожней: мало ли, лихач или алкашник какой подвернется ... - Дочь свою учи, - отвечает Жора совсем другим, жестким и презрительным тоном. - Убери свою рухлядь! Не дожидаясь, пока милиционеры освободят дорогу, Жора сдает назад, круто выворачивает колеса, газует до визга покрышек и, быстро набрав скорость, уезжает. Милиционер, не торопясь, вальяжно садится в «Волгу», где его дожидается стажер-напарник, и кивает вслед «Мерседесу»: - Видал, работка? Ни ночью, ни днем покоя нет. Не понятно, кого имел в виду старший: себя или тех, кто в «Мерседесе». И, на всякий случай, стажер отвечает неопределенно: - Известное дело, просто так деньги никому не достаются. «Пожалуй, из него толк будет, - думает Василий. - Поделиться нешто? Нет. Рановато. Стажеров баловать нельзя».
Александр Якунин. рассказ. МЕСТЬ ВЕРОНИКИ БОКОВОЙ.
Частная гостиница «Надежда» занимает два этажа обычного жилого дома. Жорину команду встречает немолодая дежурная. Приложив палец к губам, она шепчет: - Умоляю, только тихо ... вверх по лестнице, налево ... комната 203. Жора жестом показывает, что всё понял, и всовывает в руку женщины бумажную трубочку, перетянутую резинкой. Забрав деньги, женщина не уходит. Она наблюдает за гостями. Взгляд у нее мечтательно-иронический. В нем легко читается зависть к молодости девушек, презрение к тому, чем они занимаются, и уважение к себе, что в свое время, будучи привлекательной, не встала на путь порока. Проводив проституток, дежурная вернулась за стойку в свое мягкое кресло. Через минуту она входит в привычное для себя состояние - пограничное между сном и бодрствованием. И вновь в который раз ее посещает сон, будто она занимается любовью с мужчиной, похожим на артиста Тихонова. Мужчина очень обходителен и вежлив. Именно это, а не то, что он хорош, как мужчина, доставляет ей особенное удовольствие. «Кому что, а мне важно человеческое отношение», - думает она. Отдаться до конца, без остатка, ей мешает то, что после всего у мужчины придется взять деньги. Не хочется, стыдно, но это обязательно нужно сделать, ведь она проститутка. Страшное признание не пугает ее. Она твердо знает, что всё на самом деле - это только сон, видение и чепуха. В реальной жизни она скорее умрет, чем отдастся за деньги. И, следовательно, никакая она не проститутка, а самая настоящая, честная и, не исключено, единственная во всем городе порядочная женщина. Ей делается хорошо и уютно. Она засыпает по-настоящему, не успевая подумать, кому она нужна, вся такая честная и порядочная.
Александр Якунин. рассказ. МЕСТЬ ВЕРОНИКИ БОКОВОЙ.
Дверь номера 203 приоткрыта. Изменяя своей обычной уверенности, Жора с опаской заглядывает внутрь. - Эй, тут есть кто живой? - приглушенно спрашивает Жора и сам себе отвечает, - похоже, никого. Жора оглядывает девушек. - Вот так же недавно приехал, дверь открыта, а там два трупа. - Ой! - пискнула Зойка. - Шучу, - говорит Жора. Он задерживает взгляд на Веронике Боковой. - Что у тебя с рожей? - Что? - Вероника испуганно смотрит на подруг. - Мама родная! - стонет Зойка, в ужасе зажав себе рот ладонью. - О ля-ля! - на французский манер цокает языком Валентина. - Вы чего, девки? - нервничает Вероника. Валентина достает зеркальце. У Вероники под глазом огромный синяк. - Вот черт! - восклицает она. - В машине приложилась, когда продуктовую будку таранили, - предполагает Зойка. - Больно? - Совсем не больно, - сердито отвечает Вероника Бокова. - Проститутка с синяком! - шепчет Жора. - В нашем цирке такого номера еще не было. Морока с тобой, Бокова. Сделай что-нибудь ... В натуре, где этот хмырь-клиент? Всю ночь здесь торчать, что ли? Жора не в своей тарелке. - Пошли отсюда, от греха ... - говорит Валентина и умолкает. На фоне оконного проема сначала она, а за ней и все замечают огромную мужскую фигуру. Из одежды на фигуре только семейные трусы и на правой ноге полуспущенный носок. - Это кто ж такой? Клиент, что ли? - наклонив голову, спрашивает, глотая слюну, Зойка. Благодаря росту ее голова буквально лежит на Жорином плече. - Нет, папашка твой, - злится Жора и дергает плечом. Зойка щелкает зубами. - Ой, смотри-ка, сюда идет! - шепчет Валентина. Клиент быстро приближается, по-бычьи наклонив голову. С каждым шагом полуспущенный носок трепыхается, как флажок. Задев локтем Жору, клиент замирает перед Зойкой. От него разит сивухой и чесноком. От этих запахов Жора обыкновенно звереет. Сейчас ему удается держать себя в руках. Мужчина неожиданно хватает «останкинскую башню» за грудь. Коротко пискнув, Зойка вытягивается, заметно прибавляя в росте. Клиент припадает ухом к Зойкиной груди и, словно настройщик рояля, долго к чему-то прислушивается. - Полная фигня! - четко произносит он и лимонно морщит лицо. Мужчина отваливается от Зойки и находит глазами Валентину. - Эй, эй, товарищ, Вы чего тут безобразничаете? - вмешивается Жора и закрывает собой Валентину. - Сначала заплатите, а потом хватайте сколько хотите. - М-да? - вопросительно мычит клиент и, утерев мокрые губы рукой, вперяет безумные глаза в Жорину грудь. Жора делает шаг назад и зачем-то говорит: - Товарищ, у нас тут не Москва. Кажется, Жора действует на клиента отрезвляюще: он вертит головой и тонко скулит, пытаясь, видимо, что-то сказать. От этого звука у девушек по телу ползут мурашки. Валентина от страха начинает икать. - Это ж надо так напиться! И-к... ой! Зойка-«останкинская башня», задетая клиентом за живое, обращается за справедливостью к Жоре. - Почему это у меня «фигня»? Между прочим, имею природный четвертый номер. Не то что у некоторых. На Зойкину обиду Жоре наплевать. Ему главное - разрулить обстановку и не «обломаться» - не уйти с пустыми руками. Он не спускает глаз с клиента. Клиент дергает головой, откидывая назад пряди волос, и едва не падает. Жора успевает его поддержать. Мужчина нервно вырывается и уходит. - Не понял! - теряется Жора. - Товарищ, девочку брать будем? ... Нет? ... Тогда оплачивайте ложный вызов! Не оборачиваясь, клиент делает характерное для кинозвезд приветственное движение рукой и скрывается в глубине номера. - Вот, блин, попали! - растерянно тянет Жора. - Что делать-то, а? Из темноты номера раздается приглушенный голос клиента: - Пусть останется маленькая, с синяком под глазом. Жора облегченно вздыхает: - Ну, слава богу! Бокова, тебе крупно повезло. Клиент тебя выбрал. - Жор, ты ... чего? ... Вообще? - ненатурально удивляется Бокова. - Почему меня? Валентина тоже маленькая. - Вот, блин, дает! - вспыхивает Валентина. - У нее синяк под глазом, а она тут дурочку ломает. И-к... ой! Простите. Несколько томительных секунд Вероника и Валентина неподвижно смотрят друг на друга, демонстрируя максимальную ненависть и презрение. - Фи, - не выдерживает Валентина и первая отворачивается. - Дешевка! - победно шипит Вероника. - Шлюха, проститутка, курва! - выдает Валентина, икнув на «проститутке». Трудно поверить, что минуту назад они были внимательны и добры друг к другу. Жора укоризненно качает головой: - Валентина, остынь! А ты, Бокова, хвостом не крути. Синяк у тебя, тебе и оставаться. Ишь каков! - восхищается Жора. - Пьяный-то пьяный, а синяк углядел! Урод московский! - Девочки, миленькие, что я с ним делать-то буду? - хнычет Вероника Бокова. - У него белая горячка. Ему в больницу нужно. Жорик, поехали отсюда! - Совсем чокнулась! - возмущается Жора и сразу становится похожим на самого себя, решительным и властным. - Мне, что ли, к нему в постель ложиться? Иди, работай, курва синюшная. Чую, денежки у него есть! - По семейным трусам определил, что ли? - иронизирует Валентина, глядя в потолок. - Цыц, курва, в клюв захотела? Жора берет Веронику под руку и уводит в сторонку. - Пойми, Бокова, для тебя это шанец заработать. Сегодня - твой день. Раскрутить пьяного козла на бабки - делать нечего. Только сразу не раздевайся. Лифчик приспусти и канючь денежки. Даст монету - еще приспусти и опять канючь. Больше попросишь - больше получишь. Закон! Усекаешь, что говорю? - Постараюсь, - обреченно шепчет Бокова. - Жора, купи пива «Балтику» и пачку «Мальборо». - А хо-хо не хо-хо?! За подругу вступаются Зойка и Валентина. Уж на что Жора - зверь, но и тот проникается сочувствием к Боковой. - Черт с вами. Пиво положу тут, у порога. Дверь не закрывай. Напоследок Зойка обнимает и целует подругу. - Если чего, бей его по голове и кричи, - инструктирует она. - Ни пуха, ни пера! - К черту, - отвечает Вероника и смотрит на Валентину. Валентина машет рукой и тоже лезет целоваться. Снова трудно поверить, что минуту назад они были готовы выцарапать друг другу глаза. Вероника осеняет себя крестом и входит в номер.
Александр Якунин. рассказ. МЕСТЬ ВЕРОНИКИ БОКОВОЙ.
Короткий коридор заканчивается большим окном и поворачивает направо. Там дверь в другую комнату, в проеме которой, как монумент, стоит клиент. Он абсолютно голый: без трусов и даже без носка. Сморщенное мужское достоинство лезет в глаза и производит неприятное впечатление. - Не бойся, девушка, я хороший, - говорит клиент масляным голосом. - Я не боюсь, - отвечает Вероника, стараясь не смотреть на клиента. - Иди сюда, девушка. Тут кровать... Клиент показывает большим пальцем себе за спину и едва не заваливается вместе с пальцем назад. Устояв, он жалко улыбается и, видимо в силу давней привычки, несколько раз дергает головой, закидывая волосы назад. - Что же ты стоишь? Иди ко мне, милая девушка. - Я сразу не могу. Мне покурить нужно, - севшим голосом говорит Вероника. - Курить вредно. Капля никотина убивает лошадь. Я сам когда-то курил, но бросил. И ты бросай. - Шел бы лесом, дядя! - Что? От страха и неприязни Вероника повышает голос: - Ничего! Я хочу курить! Понятно тебе? Крик производит сильное впечатление на мужчину: он моргает глазами и будто весь сдувается. - Хорошо, хорошо, - морщится он, - только, пожалуйста, не кричи. Терпеть не могу, когда кричат. Кури, если хочешь. Я даже люблю, когда девушки курят. То обстоятельство, что клиент, кажется, управляем, успокаивает Веронику и придает ей некоторую уверенность. Она садится в стоящее тут же кресло и достает последнюю сигарету. «Если Жора-гад обманет, не принесет сигареты и пиво, убью!» - думает она, не понятно кого имея ввиду. Клиент молча наблюдает за девушкой. По его лицу проходит волна оживления. Клиент с трудом отрывает себя от дверного косяка и встает перед сидящей в кресле Вероникой в полный рост. - Девушка, а, девушка, а как тебя зовут? - томным голосом спрашивает клиент и начинает покачивать бедрами. - Вероника. - А меня зовут просто Аркадием. Сколько тебе лет, Вероника? - ... дцать. А мне ... впрочем, это не имеет значения. Ты еще молода, я уже не молод. Пожалей меня, девушка. Ах, боже мой! - восклицает Аркадий и падает на колени. Он дышит тяжело, с присвистом. - Вероника, мне страстно хочется тебя раздеть. Можно? - Не получится. - Ну почему не получится? Не нужно бояться. Я умею раздевать нежно, пуговка за пуговкой ... Аркадий тянет руки к Веронике, та пытается увернуться, но Аркадий проявляет силу. - Отвали, я сама! - сдается Вероника. Не бросая сигарету, Вероника торопливо снимает кофточку и лифчик. Вид обнаженной груди приводит Аркадия в экстаз. - Вот они какие! - стонет он. - Мои хорошие! Мои маленькие! Можно потрогать? Вероника закрывается сумочкой. - Ага, щас! Сначала деньги заплати. Аркадий недовольно хмурится. - Что-о! - орет он. Бокова испуганно вжимается в кресло. - Деньги! Опять эти чертовы деньги! - кричит Аркадий, закатывая глаза. - Как ты смеешь! Я порядочный человек. Я не из тех, кто обманывает. Я заплачу ... позже. Сейчас хочу потрогать ... давай, Неля. - Меня Вероникой зовут. - Чего? - Чевочка с хвостиком, - говорит Бокова. - Без денег не дам. Ошибка клиента с именем возвращает ей уверенность. - Проклятье! - говорит Аркадий, заламывая себе руки. - Ты ... ты ... девчонка! Ты понятия не имеешь, кто стоит перед тобой. А я ... мне платят за то, чтобы только посмотреть на меня, услышать мой голос. А ты кто такая? Шлюха! Ничтожество! Дрянь! Прах земной! Как смеешь ты просить деньги? - Пошел, куда подальше, козел старый. Я ухожу, - Вероника делает попытку встать. Аркадий удерживает ее. - О-о, Вероника, прости мою глупость. Тысячу раз прости, - говорит Аркадий. Он всхлипывает и размазывает по всему лицу слезы. - Если уйдешь, честное слово, я покончу с собой! Сойду с ума! Слово чести! Тебе нужны деньги? Понимаю. Сейчас всем нужны деньги. Но если я дам тебе деньги, ты останешься? - Посмотрим. - Секунду. Сиди, где сидишь. Аркадий тяжело поднимается с колен, подходит к вешалке и, покопавшись, извлекает из пиджака кожаное портмоне. Трясущимися руками достает зеленую бумажку и показывает ее девушке. - Этого хватит? Вероника молчит. - Мало? Ну и цены у вас тут! - удивляется Аркадий и вытаскивает еще одну бумажку. - А этого достаточно? - Нормально. У Вероники радостно сжимается сердце: если клиент не обманет и отвалит двести долларов, Жоре она отдаст только половину. Клиент возвращается. С двумя сотнями в руке он вновь падает на колени. Бокова пытается забрать у него деньги. Клиент, играя, деньги не выпускает. Вероника злится, боится порвать бумагу. - Оп-ля! - улыбается клиент и разжимает пальцы. Вероника торопливо прячет деньги в сумочку. - Ну-с, а теперь можно потрогать? - спрашивает он. - Валяй. Аркадий долго и сосредоточенно мнет и целует груди. Перед глазами Боковой сальные пряди волос, сквозь которые просвечивает потная, в пуху и вся в черных точках-родинках, словно перченая, кожа. Каждое прикосновение мокрых губ клиента заставляет ее вздрагивать. Несет сивухой и чесноком - хоть падай, но с такими деньгами терпеть можно. Клиент неожиданно поднимает голову и говорит пугающе трезвым голосом: - Вероника, милая моя, а ведь тебе худеть нужно. Сказал и вновь занялся своим делом. Вероника закатывает глаза и шевелит губами. - Не понял. Ты что-то сказала? - Ничего. - Замечательно, а теперь сними трусики, - по-деловому мычит клиент. - Хочу видеть всю тебя ... - Зачем торопиться? - отвечает Бокова, борясь с неугомонными руками клиента. - У нас еще много времени ... уберите руки ... я пива хочу. Клиент опускает руки и делает хнычущее лицо. - Нет, ну, ей-богу, так положительно невозможно: то ей курить, то ей пива. Черт знает, что такое! Девушкам вообще нельзя пить. Они быстро становятся алкоголичками. Женский алкоголизм неизлечим. - Нудный ты, дядя. Мне выпить нужно! - срывается на крик Вероника. И вновь срабатывает. - Хорошо, хорошо, - говорит клиент, затыкая себе уши. - Просил же не орать. Не люблю. Где я тебе пива на ночь глядя возьму? - Посмотри у двери. - Хорошо, посмотрю. Но это бесполезно. Тяжело вздыхая, клиент встает и идет по коридору. - На Западе в каждом номере спиртное, а к нам цивилизация еще не дошла. Ой, гляди, что это такое? Аркадий возвращается, держа в руке банку пива и пачку сигарет «Мальборо». - Видишь, Вероника, я исполняю любую твою прихоть, - небрежно говорит он и сгружает пиво и сигареты на колени Боковой. - Бери всё, мне не жалко, пей, кури! Вероника торопливо откупоривает банку и пьет большими глотками. Клиент эффектно принимает коленопреклоненную позу и трагическим голосом произносит: - Пей, пей, моя Вероника! Захочешь, я еще достану. Умоляю об одном - сними трусики. Я желаю насладиться тобой. Не отрываясь от банки, Бокова отмахивается от клиента, как от мухи. Аркадий как бы в шутку хнычет: - Коварная обманщица! Вероника, пойми, тридцать лет я женат на одной и той же женщине. И уже забыл, как устроены другие особи женского рода. И потом, у меня совершенно нет сил бороться с тобой. Сделай, о чем прошу. Клиент тяжело дышит. Бокова видит, как под напором воздуха шевелятся волоски, торчащие из широких ноздрей клиента. - Вероника, будь человеком. - Потом. Дай пиво допью. Клиент меняется в лице. - Ах, так! Я заплатил и хочу получить свое, - говорит он. Он руками пытается раздвинуть Веронике ноги. - Отстань, курва! - кричит Вероника и толкает наседающего клиента. Аркадий неестественно легко отлетает и звонко ударяется головой о стену. Вероника в ужасе замирает. В напряженной тишине слышится бледный стон клиента: - Дура какая! Мне больно! Аркадий начинает плакать всё усиливающимся плачем. Дело доходит до рыданий. Он весь трясется. - О боже! - хнычет он. - Меня никто не любит. Гы-гы! Я никому не нужен. Гы-гы! Бедный я, бедный. Гы-гы-гы. Ой! - говорит он и хватается за голову. - Что? - испуганно спрашивает Бокова. - Кровь! О боже! Я умираю! Ты убила меня! Аркадий закатывает глаза и падает навзничь. Вероника судорожно надевает кофточку, наклоняется над бездыханным телом клиента, трясет его, бьет по щекам, но все бесполезно. - Гадство! Ты живой, дядя?! Вероника за ноги тащит клиента в спальню. В несколько приемов ей удается пристроить тело на кровать. Она присаживается рядом перевести дыхание. Нужно звонить Жоре ... Неожиданно клиент хватает ее за шею и заваливает на себя. - Без резинки не стану, - хрипит девушка. - Как хочешь, - говорит клиент и слегка отпускает хватку. Для Вероники навсегда останется загадкой - притворялся клиент или на самом деле был без сознания. Аркадий делает несколько характерных движений и спрашивает: - Получилось? - Нет, - глухо отвечает Бокова. - Странно. Потерпи, сейчас все получится. Аркадий совершает целую серию характерных движений. - А сейчас? - спрашивает он. - Пить надо меньше. - Черт! Черт! Аркадий повторяет попытку и начинает задыхаться. -Ну? - Нет, не выходит. Он бьет подушку. Кулак проносится рядом с лицом девушки. Она чувствует движение ветерка. - Дьявольщина! - восклицает Аркадий и скатывается с Вероники. - Все, не могу больше. Душно! - Я тоже уже не могу. Я, наверное, пойду. - Нет ... возьми ... - Я не по этой части. - А я сказал - возьми. - А я сказала - ни за что! - Ах ты, стерва... Аркадий хватает Веронику за голову и с неожиданной силой притягивает к себе между ног. - Скотина, больно! - причитает Вероника. - Отпусти ... сама. - Так-то лучше. Аркадий закатывает глаза. - О-о! А-а! - стонет он. - А говорила «не по этой части». Тоже мне ... все вы одинаковые. Клиент сладострастно стонет, изгибаясь всем телом. Распаляя себя, он грязно ругается матом. Некоторые выражения девушка слышит впервые. Она делает всё, чтобы быстрее удовлетворить клиента. Но того будто заклинило. И когда, казалось, муке не будет конца, клиент вдруг выгибается всем телом и, обмякнув, затихает. Глаза у него закрыты, на устах блаженная улыбка, по подбородку стекает слюна. Аркадий открывает глаза и смотрит на Веронику так, будто не узнает. Его лицо преображается, становится жестким, глаза наливаются кровью, а рот сваливается на бок. - Ты кто? Ты зачем здесь? - тихо говорит Аркадий. Аркадий похож на ненормального. Вероника вся холодеет. Ей страшно. - Пошла отсюда! - шипит клиент. Вероника скатывается с постели, подбегает к креслу, где лежат ее вещи, и пытается одеться. Сзади вырастает фигура Аркадия. - Ты еще здесь? Вон! Вон отсюда! - Одеться-то я должна? - Уйди с глаз моих, сука, б...! Аркадий весь трясется и делает шаг вперед. Вероника, защищаясь, выставляет вперед руки. - Только без рук! Вы не могли бы позвонить в контору, сказать, что остались довольны? - Что-о-о?! - ревет клиент. - Перед кем я должен отчитываться?! Кому должен звонить?! - Жоре. Он привез меня сюда. Позвоните, пожалуйста, а то у меня будут неприятности. - Кто такой Жора? Твой сутенер? Я должен звонить твоему сутенеру? На лице Аркадия появляется презрительно-испуганное и, в то же время, дерзко-безумное выражение. С лихорадочным блеском в глазах он озирается вокруг, хватает банку пива и бросает ее в Бокову. Снаряд пролетает выше цели и ударяется о стену. Пока Аркадий высматривает, чем бы еще запустить, Бокова подбегает к двери. Как в фильме ужасов, ей приходится тратить драгоценные секунды на открывание замка. Уже слышится дыхание безумного клиента. В последнюю секунду Веронике удается открыть дверь и выскочить в коридор.
Александр Якунин. рассказ. МЕСТЬ ВЕРОНИКИ БОКОВОЙ.
- Бокова, что с тобой? - в десятый раз спрашивает Жора. - Уже четыре часа утра. Ты долго будешь трепать мне нервы? - Не подходи, - тихо отвечает Вероника. Жора с блатным прищуром, который он использует в решительные минуты, шипит: - Очнись, курва. Это я - Жора, а это ... - Жора стучит ладонью по капоту машины, - мой «мерс». Села по-быстрому! - Не сяду, - отрешенно произносит Бокова. - У тебя, Бокова, точно крыша поехала. Ну и черт с тобой. Плевать на тебя тысячу раз. Деньги гони - и свободна! Где бабки? Бокова, как от толчка, приходит в себя: - Деньги? Тебе нужны деньги? На, подавись, гадина! Трясущимися руками девушка достает из сумочки две зеленые банкноты и бросает их. Американские доллары, в отличие от русских рублей, летают плохо. Едва оказавшись на свободе, иностранные бумажки тут же устремляются к земле. Не раздумывая, Жора ныряет за ними, пытаясь поймать на лету, не дать упасть в грязь. Бокова злобно улыбается. - Чтоб ты сдох! - говорит она и уходит прочь, в темноту, заметно прихрамывая на одну ногу. Когда Жора поднял голову, рядом никого не было. Впечатление такое, будто Вероники Боковой и не было никогда.
Александр Якунин. рассказ. МЕСТЬ ВЕРОНИКИ БОКОВОЙ.
Солнечный луч проникает в спальню и мягко касается лица Николая Михайловича Румянцева. Спросонья Николай Михайлович пытается стереть теплое пятно, но, осознав ошибку, улыбается. На прикроватной тумбочке он нащупывает ручные часы. Как славно! Как сладко! Как славно-сладко, когда ты уже выспался, но целый час еще можешь понежиться в постели. Но нет! Нужно вставать и делать зарядку, ибо Румянцев дал зарок делать утреннюю зарядку каждодневно, при любых обстоятельствах, даже «если мир рухнет в тартарары». Для Румянцева главное в зарядке - не количество движений, а высокая скорость их исполнения. Эта идея принадлежит Шопенгауэру. С внедрением в жизнь этого, казалось бы, простого и очевидного принципа зарядка перестала быть мучением, наоборот, стала желанной процедурой. Шопенгауэр, вообще, многое дал Румянцеву. В частности, он научил определять собственное самочувствие. Не столько физическое, сколько душевное. Что для него, как для актера, то есть творческого человека, было значительно важнее. Например, сегодняшнее утро по Шопенгауэру Николай Михайлович встречает в прекрасной форме. И это очень кстати, так как сегодня совершенно особый день - день генеральной репетиции спектакля, в котором Николай Михайлович играет одну из главных ролей. Хорошее самочувствие Николай Михайлович объясняет тем, что провел ночь с открытой форточкой. Он и впредь везде и всегда намерен спать с открытой форточкой. «А если это кого-то не устраивает, то пожалуйста, спать можно в разных комнатах», - думает Румянцев, имея в виду жену. Тут же он додумывает и ответ супруги: «Спать отдельно? Прекрасно. Я согласна. Какой смысл спать вместе, если кое-кто не хочет или не может, что одно и то же, исполнять супружеские обязанности». Мучая себя, Николай Михайлович продолжает выдуманный диалог. «Кое-кто - это, очевидно, я?» - саркастически спрашивает он и чувствует, что закипает. И хотя Николай Михайлович прекрасно знает, что его жена - добрый и уживчивый человек и почти наверняка не будет против открытой форточки, он всё равно почему-то сердится. Бог знает, до чего могла бы довести фантазия артиста, если бы Николай Михайлович в очередной раз не вспомнил, что сегодня особенный день, день генерального прогона спектакля, и что сердиться в такой день - дурная примета. - И не буду сердиться, - уговаривает себя Румянцев. - Как я смею сердиться на жену, на этого святого человека, который за годы совместной жизни не дал ни единого повода усомниться в своей честности и порядочности. Жена моя, прости меня! То, что я сержусь и плохо думаю о тебе, говорит только о том, что я никчемный человек. Или нет, я просто соскучился по тебе. Николай Михайлович втягивает в себя воздух и громко, по слогам, дует в потолок: - Прости, прости, я больше не буду! Аминь! Покаявшись, он с легким сердцем направляется в ванную комнату. При ходьбе он испытывает болезненные ощущения в области коленных чашечек. Это неудивительно, если вспомнить, сколько времени он проводит в театре на ногах. Своим отражением в зеркале Николай Михайлович остается доволен: по крайней мере, ушли мешки под глазами - результат многочасовых репетиций. Как всегда, Николай Михайлович Румянцев начинает моцион с бритья. Бритву он ищет на обычном месте и не находит. - Что за черт! Румянцев осматривается вокруг. - Что за наваждение! - восклицает он. Эксклюзивные, то есть совершенно уникальные, голландские бритвенные приборы небрежно разбросаны по всему кафельному полу, а флакон дорогущего французского одеколона покоится на дне ржавой чугунной ванны в луже неизвестно чего! Как озарение приходит догадка: вещи смахнула уборщица в отместку за то, что он сделал замечание за плохую уборку. Значит - это месть уборщицы! - О, майн готт! - почему-то по-немецки восклицает Румянцев. Стараясь изо всех сил накануне генеральной репетиции держать себя в руках, Николай Михайлович собирает раскиданные приборы, проверяет их целостность и водружает на привычные места. Он, конечно, всё уберет, но пусть эта гадкая уборщица трепещет! Она умоется горькими слезами, ибо Николай Михайлович напишет жалобу! Эта хлопотная и потому малореальная мысль окончательно примиряет его с горькой действительностью. Он приступает к бритью. И, кажется, лезвие, побывавшее в руках уборщицы, снимает щетину не так чисто, как обычно. Чтобы отвлечься, Румянцев произносит финальный монолог своего героя из пьесы: - Нет, я уже не тот наивный юноша, которого легко обмануть и который сам обманываться рад. Нет! Теперь я знаю, что делать и куда идти! Прощайте, Ольга! Прощайте навсегда! И не ищите меня, потому что найти меня невозможно! Ха-ха-ха! Впрочем, «ха-ха-ха» в пьесе не было. Это добавил сам Николай Михайлович для поднятия настроения, которое решительно, даже после прочтения монолога, не хотело улучшаться. - Тьфу, черт меня совсем дери! - ругается Румянцев, с опозданием вспоминая, что перед премьерой плохой приметой считается также произношение вслух заключительных слов своей роли. Конечно, существуют еще более дурные приметы, а именно проход по сцене спиной к зрителям. «Но до этого, я думаю, дело не дойдет!» - успокаивает себя Николай Михайлович. Из ванной он выходит вполне сосредоточенным. Принимает позу для выполнения комплекса физических упражнений: ноги на ширине плеч, руки вверх, производит глубокий вздох и останавливается. На подлокотнике кресла он замечает нечто непонятное, но однозначно нехорошее и даже противное. Николай Михайлович выпускает втянутый в себя воздух и склоняется над находкой. У нее бледно-зеленый цвет. Этот гнусный вид напомнил Николаю Михайловичу историю, случившуюся с ним в пятом классе. Тогда маленький Коля Румянцев во время урока ни с того ни с сего сильно чихнул. Когда он поднял голову, то на странице своего учебника увидел огромную бледно-зеленую соплю. Машинально Коля сделал то, что на его месте сделал бы каждый, а именно накрыл пятно ладонью. В классе никто и ничего не заметил. Урок продолжался. Коля очень боялся, что его вызовут к доске. Тогда придется убрать руку, и весь класс увидит его позор и станет смеяться над ним. Но всё обошлось, к доске его не вызвали. На перемене в туалете ему удалось незаметно спустить испачканную страницу в унитаз. Но томительность секунд и страх, что его позор откроется, Коля Румянцев запомнил на всю жизнь. Николай Михайлович наклонился к предмету совсем близко, но идентифицировать его не удалось. Он взял с журнального столика одноразовую вилку и подцепил находку. Странная штука, повиснув на вилке, вытягивается, и тогда становится абсолютно ясным, что это банальный презерватив! Открытие заставляет Николая Михайловича содрогнуться. - Какая гадость! - восклицает он. Держа находку на максимальном удалении, он семенит в туалет и швыряет ее в унитаз. Десять раз он спускает воду, но резинка не тонет. Что только он не делает: и бумагой ее обкладывает, и вилкой подпихивает - всё бесполезно: упрямая штуковина нагло всплывает. Николай Михайлович по-настоящему нервничает. Он оставил бы это дело, но мысль о том, что презерватив увидит уборщица, на которую он собрался жаловаться, заставляет его искать другой выход. Чертыхаясь, Николай Михайлович выуживает чертову находку на вилку и выходит из номера. Убедившись, что коридор пуст, аккуратно укладывает презерватив на коврик соседского номера. Вернувшись, Николай Михайлович усаживается в кресло и долго сидит с закрытыми глазами. Ему приходит мысль, что по отношению к соседу он поступил «сверхподло» и что презерватив можно было просто выбросить в окно. Николай Михайлович с вилкой возвращается в коридор. К его ужасу, соседский коврик девственно чист. Презерватив исчез. - Просто какой-то маразм! Он возвращается в кресло, чтобы обдумать случившееся. Ему уже не до зарядки. Каким образом сюда попал презерватив? Какая сволочь это сделала? Безусловно, у Николая Михайловича, как у каждого талантливого человека, есть недоброжелатели, завистники и даже враги. Однако люди его круга опуститься до такой низости, чтобы подбрасывать презервативы, не могли. Ну хорошо, допустим, есть кое-кто, кто в принципе может совершить этот гнусный поступок. Но он остался в Москве. А здесь, вдали от столицы, практически на краю света, в этом придавленном и тихом Н., кто может так его ненавидеть? Перебрав всех местных потенциальных недругов, Румянцев бьет себя по лбу: - Как же я мог забыть! Конечно, это же он! Пока я спал, эта сволочь развлекалась с девочками! В моем номере! Нет сомнений: презерватив - дело его рук! Николай Михайлович Румянцев начал припоминать вчерашние события.
Александр Якунин. рассказ. МЕСТЬ ВЕРОНИКИ БОКОВОЙ.
Вчера, после короткой утренней репетиции в Театре металлургов, режиссер Живилкин предложил Николаю Михайловичу отобедать в ресторане без спиртного. Зная Живилкина не первый год, Румянцев специально уточнил: - Без спиртного? - Именно, - кивнул Живилкин. - Хорошо, - согласился Николай Михайлович, но на всякий случай решил подчеркнуть эту особенность предстоящего обеда. - Просто пообедаем, и всё, а водочку выпьем после премьеры. Живилкин развел руками, показывая, что это само собой разумеется. Чтобы не блуждать по незнакомому городу, они наняли мотор. За десять минут таксист доставил их в ресторан, где кормят «прилично и не дорого». Обстановка и запахи в ресторане напоминали столовую времен Советского Союза: пластиковые столы, пластиковые стулья и много серого кафеля. Других посетителей, кроме Румянцева и Живилкина, не было. Только чьи-то детишки: девочка и мальчик, играя в салочки, бегали между столов с ужасным визгом. Судя по умиленным лицам официанток, детки были не чужие, но всё равно наблюдать детскую возню было не приятно. Для Румянцева и Живилкина, как для всех людей искусства, посещение ресторана - дело чрезвычайно серьезное. Шалуны разрушали ресторанный настрой. Появилась мысль найти более приличное заведение, но, приняв во внимание, что их единственной целью являлось утоление голода, то есть обед без спиртного, они закрыли глаза на детей и на другие неудобства «островка советского общепита». Обед на свой вкус заказал режиссер Живилкин. - Надоело, сердце мое, есть всухомятку, - сказал Живилкин, как бы оправдывая свой выбор. Накануне генеральной репетиции покушать по-домашнему вовсе не предосудительно, - изрек Николай Михайлович. - О, как ты прав, Коля! Прав, как всегда! - закатил глаза Живилкин. Мимо них с радостным воплем пробежали детишки. Николай Михайлович строго посмотрел им вслед. - Да, да, дети здесь совершенно неуместны, - заметил Живилкин и вдруг, ни к селу и не к городу, произнес. - Есть мнение, что водка действует на организм разрушительно. - Отнюдь! Врачи, например ... - неосторожно начал Николай Михайлович, но вовремя исправился. - Хотя, наших врачей нельзя слушать. Я убежден, водка - абсолютно вредный продукт. Все дифирамбы по поводу полезности пятидесяти грамм перед обедом, так сказать, для аппетита - есть не более чем жалкая уловка пьяниц. - Точно сказано! Кстати, ты слышал о Канарейкине? - спросил Живилкин. - О Канарейкине-старшем? - уточнил Николай Михайлович, не любивший Канарейкина-младшего. - Именно. - Нет, ничего такого не слышал. А что? - Канарейкин, сердце мое, загремел в больницу, - торжественно произнес Живилкин и победно посмотрел на Румянцева. - Инсульт! Можешь себе представить? - Быть не может! Канарейкин-старший следил за своим здоровьем и, в отличие от нас, делал по утрам зарядку. Это я точно знаю, - сказал Николай Михайлович. То, что он сам физкультурник, Николай Михайлович таил от всех из-за опасения дать повод для насмешек. - Стало быть, правильный образ жизни - не панацея, - сказал режиссер. - Чему быть, того не миновать. Всё в руках Господа. - Жаль Канарейкина-старшего, - покачал головой Николай Михайлович. - Он хороший человек. Взаймы давал, и артист не без таланта. Пусть Канарейкин-старший выздоравливает. - «Пусть выздоравливает», и это всё?! - сказал Живилкин, растягивая губы в струнку. - Сердце мое, Вы меня удивляете! Разве Вы не артист и, в конце концов, не русский человек? У нас, русских, за здоровье хорошего человека полагается выпить! Короче, как насчет водочки? - Но ведь мы, кажется, договорились ... - Коля, не будь занудой! Николай Михайлович через две ноздри громко втянул в себя воздух и надул щеки: - Конечно, выпить можно, но при одном условии. - Что еще за условие? - скривился Живилкин. Режиссер терпеть не мог, когда ему ставили условия. Вспомнив об этой режиссерской особенности, Николай Михайлович попытался облечь свое условие в максимально мягкую форму. - Выпьем чисто символически, - сказал Николай Михайлович. - По пятьдесят грамм, не больше. - Обижаешь, сердце мое! Именно символически. Живилкин заказал водку. Поскольку солидным людям неудобно заказывать сто грамм, заказал целую бутылку. - Нас никто не заставляет пить всё, - пояснил свое решение Живилкин. - В целом, это справедливо, - согласился Николай Михайлович и обреченно, двумя ноздрями, громко втянул в себя воздух. - Ты нездоров? - поинтересовался режиссер. - У тебя насморк? - Упаси господь! Накануне премьеры! - стал креститься Николай Михайлович. - Я переживаю, успеют ли пошить костюмы к завтрашнему прогону. - Ах, сердце мое, - сказал Живилкин, разливая по стопкам принесенную бутылку водки, - не будем об этом: надоело всё до чертиков. Устал, как собака! Румянцев, изреки тост. - Пожалуйста. Я поднимаю бокал за Ваш несомненный талант, который является гарантом долгой и счастливой жизни нашего спектакля. Живилкин поморщился. - Ну зачем это? Мы собрались выпить за здоровье попавшего в беду брата-артиста. - Да, действительно. Простите. Давайте выпьем, чтобы Канарейкин-старший быстрее поправился. - Вот так-то лучше.
Александр Якунин. рассказ. МЕСТЬ ВЕРОНИКИ БОКОВОЙ.
Они выпили за здоровье артиста Канарейкина, затем, против желания Живилкина, «за режиссерский талант» Живилкина и за спектакль, который «обречен на успех». - Вот увидите, будет грандиозный успех, у меня на это чутье, - на разные лады повторял Николай Михайлович. Затем товарищи выпили за отдельные грани таланта Живилкина и одну рюмку за «мощное драматическое дарование Румянцева». Не заметили, как уговорили всю бутылку. По этому поводу Живилкин выразился витиевато, но, как всегда, гениально. - Такое исключение, - сказал он, - стало исключением исключительно в силу того, что водка местного разлива под названием «Шахтерская» оказалась исключительно качественной. От нее нет послевкусия, как, допустим, от нашей «Столичной». - «Столичная» - дрянь приличная, - засмеялся Николай Михайлович. - Коля, я тебя люблю, - сказал Живилкин и полез целоваться. - Живилкин целился в губы, но Румянцев ловко увернулся и подставил щеку. Николай Михайлович незаметно вытер место поцелуя. Он не любил, когда целуются мужики. Подали заказ: борщ украинский, рагу в глиняных горшочках. Борщ оказался наваристым и вкусным. После такого блюда грех не выпить. На этот раз Николай Михайлович взял инициативу в свои руки. Только он собрался позвать официантку, а та уже принесла новую, слегка запотевшую бутылочку «Шахтерской». - И как она догадалась? - удивленно спросил Румянцев у режиссера, потом у самой официантки, потом у проходившего мимо посетителя и самому себе ответил. - Это талант! У нас талантливые официантки! Официантка покраснела от удовольствия. Рагу тоже оказалось вкусным, но немного жирноватым. Иначе чем объяснить тот факт, что под рагу полностью ушла вторая бутылка. С грустью рассматривая дно бутылки, Николай Михайлович вдруг сообщил Живилкину, что талантливая официантка, как две капли воды, похожа на его первую школьную любовь. - Да?! - округлил глаза Живилкин, как будто ему сообщили о прилете инопланетян. - Это просто восхитительно! - Что Вы имеете в виду? - чего-то испугался Николай Михайлович. - Прекрасная тема для пьесы! Представь себе: случайно, в глухой провинции, он встречает первую любовь ... Нет ... Не так. Лицо Живилкина покрылось морщинами, но тут же разгладилось. Нашел! - воскликнул Живилкин и, прижав руки к груди, сказал: - Дожидаясь самолета, герой узнает в буфетчице свою одноклассницу. Они купаются в воспоминаниях: школа, учителя, тра-ля-ля ... и вдруг к ним приходит понимание того, что, оказывается, тогда, в школе, они любили друг друга. Он ее. Она его. Понимаешь, Румянцев, они задним умом догадываются, что у него к ней и у нее к нему были чувства! И вот, коллизия: а если бы тогда они преодолели свое стеснение и робость и сошлись? Как сложились бы их жизни? Этого никто не может знать. Сегодня у них свои семьи, есть взрослые дети, но, как выясняется, оба глубоко несчастны и одиноки. И вот, вспыхивает любовь. - Гениально! Пожалуй, только сейчас Николай Михайлович осознал, в чем настоящая сила Живилкина. Его сила в умении из ничего, из какой-то ерунды сотворить образ. Румянцев сам делал несколько попыток написать пьесу, но, как в стену, упирался в неспособность мыслить образно. Живилкин тем временем продолжал углублять тему: - Весь фокус в том, чтобы вопрос, что было бы, если бы они догадались о своей любви и сошлись в молодости, был бы только обозначен. Ни грамма учительства и назидательства! Зрители как бы помимо своей воли, сами по себе, должны озадачиться этим вопросом и ответить на него каждый по-своему. От этого будет зависеть успех проекта, который условно можно назвать «Случайная встреча». - Конгениально! - не сдержал слез Николай Михайлович. - Да, возможно, когда-нибудь нам это пригодится, - скромно произнес Живилкин и поднял руку навстречу официантке, несшей на подносе очередную бутылку «Шахтерской».
Александр Якунин. рассказ. МЕСТЬ ВЕРОНИКИ БОКОВОЙ.
В полном молчании, наполненном со стороны Живилкина осознанием собственной гениальности, со стороны Румянцева - сопричастностью к акту высокого творчества, друзья выпили несколько рюмок подряд. От выпитого Николаю Михайловичу сделалось нехорошо. Но проглотив какую-то таблетку, он почувствовал себя лучше. Живилкин вздохнул с облегчением. - Николай, ты напугал меня. - Душновато. Немного голова закружилась, - оправдался Николай Михайлович и, чтобы переключить внимание товарища, стал перечислять достоинства стоявшей у барной стойки официантки, так похожей на его первую любовь. Николай Михайлович отметил стройную фигуру, прекрасные волосы, сексуальные руки и т.д. Официантка всё слышала, но это ее не смутило. Воодушевленный этим, Николай Михайлович обратился к ней через весь зал: - Девушка, а девушка, как Вас зовут? Официантка ответила, но расслышать помешала громкая музыка. Переспрашивать Николай Михайлович не стал: режиссер мог подумать, что он глуховат. Обед завершился чаем с лимоном. Официантка с милой улыбкой положила перед Румянцевым счет. Он собрался передать счет Живилкину - инициатору похода в ресторан, но тот сидел, демонстративно отвернувшись, будто бы это его не касалось. Неловкая пауза явно затягивалась. Улыбка официантки уже приобрела иронический оттенок. Николай Михайлович начал испытывать неловкость перед девушкой, которой так необдуманно восхищался. Черт его дернул заигрывать с ней, тем более, что официантка совсем не похожа на его первую школьную любовь. Впрочем, пусть она тысячу раз будет похожа на первую любовь Румянцева, но из этого вовсе не следует, что расплачиваться за обед должен он. Живилкин упорно продолжал делать вид, что расчет его не касается. Николаю Михайловичу ничего не осталось, как только достать портмоне и заплатить. Уже на самом выходе, в дверях, Румянцева и Живилкина догнала официантка. - Стойте! - крикнула она. - Есть проблема! - Неужели не доплатил? - покраснел Николай Михайлович. - Наоборот, переплатили. Румянцев и Живилкин удивленно переглянулись. Румянцев взял чек и, шевеля губами, пересчитал. К своему ужасу, он обнаружил переплату, и не просто переплату, а переплату втрое больше нужного, даже с учетом чаевых. Подобного с Николаем Михайловичем никогда не случалось. И всё из-за режиссера. Он должен был платить, а не Румянцев. Наглое поведение Живилкина отвлекло Николая Михайловича, помешало сосредоточиться, из-за чего и случилась столь непростительно-бездарная ошибка. Но дело сделано. Признаться в ошибке невозможно: Живилкин способен приписать Румянцеву старческий маразм, сделать посмешищем в театре и на этом основании, не дай Бог, отстранить от роли. Побледнев, Николай Михайлович заявил официантке, что он не переплатил, а дал сверху нарочно, желая отблагодарить за отличное обслуживание. - Ни фига себе! - искренне удивилась официантка и без лишних слов упорхнула за стойку. Откровенная радость официантки еще больше расстроила Николая Михайловича. Какого маху нужно было дать, чтобы привести в восторг привычную к чаевым официантку. - Румянцев, ты с ума сошел!- прошептал режиссер в ухо Румянцеву. - Она, конечно, девочка хорошенькая, слов нет, и к тому же зверски похожа на твою первую школьную любовь, но поверь мне, таких денег она не стоит! Слова Живилкина были справедливы, и потому Николай Михайлович Румянцев почувствовал потребность всплакнуть. - Мои деньги, что хочу, то и делаю, - произнес он и, уже отвернувшись от Живилкина, почти крикнул: - Поехали домой. - Пожалуйста, успокойся, - сказал Живилкин, взяв товарища под локоть. - Дело твое. Можно вернуться в гостиницу, но давай рассуждать трезво: в захолустье таких чаевых не дают. В конце концов, это просто неприлично. Если узнают, над нами будут смеяться. Почему ты не хочешь признать свою ошибку? С кем не бывает. Это ведь ошибка, правда? - Нет, не ошибка. Я сделал это нарочно! - Ну, бог с тобой, пусть не ошибка. Но уйти просто так никак нельзя. Нужно что-то предпринять. - Не понимаю, что можно сейчас предпринять? - Денег нам не вернут - это ясно, - пояснил свою мысль режиссер, - но можно хотя бы попросить по пятьдесят грамм водки, на посошок, так сказать. Решайся, Румянцев. - Это неудобно, - промямлил Николай Михайлович. - А сорить деньгами удобно? Ты что - миллионер? Я всё беру на себя. Решайся. Да или нет? - Хм, пожалуй, по пятьдесят граммов на посошок выпить можно, - согласился Николай Михайлович. - Но только ... Он собрался сказать, что после этого уж всенепременно нужно будет ехать домой, иначе под угрозой окажется завтрашний генеральный прогон, о котором они уже начали забывать. Но Живилкин довольно бесцеремонно закрыл ему рот ладонью и, блестя глазами, крикнул: - Эй, девушка! Официантка подошла к ним не сразу и совсем не та, которой они переплатили. - Вот это фокус! А где же наша красавица, в которую влюбился мой приятель? - спросил Живилкин. Николай Михайлович сделал протестующее движение, но режиссер показал, что он знает, что делает, и мешать ему не следует. - Итак, мы хотели бы увидеть официантку, которая нас обслуживала, - сказал Живилкин. - У нее смена закончилась, она ушла домой, - ответила официантка, презрительно улыбаясь одними губами из-под длинного носа. - Ушла? Домой? Так-так. Понятно, - произнес Живилкин, глядя на гибкий кончик носа официантки. Он понимал, что вернуть переплаченные деньги у человека с таким носом будет не просто. Живилкин подмигнул товарищу, мол, попытка не пытка, и обратился к длинноносой официантке с особой нежностью в голосе: - Видите ли, милая барышня, мой коллега (Живилкин пальцем ткнул в грудь Румянцева) очень хороший человек. И не просто хороший человек, а гениальный артист! Но, как все гении, он добр и беззащитен. Он заплатил официантке, которая, как Вы тонко изволили подметить, «ушла домой», гораздо больше, чем должен был заплатить по счету. Казалось бы, ерунда, мелочь, с кем не бывает? Но дело в том, что расплатился он не своими деньгами, а деньгами, которые ему дали под отчет. Завтра, кому нужно, законно поинтересуются: а где, дорогой товарищ, казенные деньги? И что он будет делать? В тюрьму ему, конечно, садиться не хочется, и придется как миленькому назвать ресторан, в котором были потрачены казенные деньги. Улавливаете мою мысль? - Допустим, и что вы хотите? - повесила нос официантка. - Сущий пустяк, - загорелся надеждой Живилкин. - Нет ли, милая девушка, у Вас желания в счет бешеной переплаты налить нам по пятьдесятитюньчику водочки, так сказать, на посошок. Даю слово чести, что после этого мы сразу покинем ваше уютное гнездышко. - Легко, - согласилась официантка. - Правда? - как бы не поверил Живилкин, но, посмотрев в глаза официантке, обрадовался. - Милая девушка, так в чем же дело? Не будем терять время! Когда на столе оказались две не жлобского размера рюмки, полные, нужно полагать, «Шахтерской», Живилкин не удержался и прокомментировал сложившуюся ситуацию так: - Волшебно! Воистину не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Братья по артистическому цеху распили посошок и, в придачу, еще одну бутылку водки, за которую Николаю Михайловичу пришлось заплатить двойную цену, поскольку носатая официантка совсем не хотела приносить им водки. Последнюю бутылку Румянцев пил без всякого удовольствия. Его не покидала досада, что режиссер опять его объегорил, так как дополнительная бутылка тоже была инициативой Живилкина. Но вот странность, похожая на наваждение: за последнюю бутылку Николай Михайлович расплачивался даже с удовольствием. Так, что он не позволил бы расплатиться Живилкину, даже если бы тот захотел. Правда, после того, как деньги были унесены носатой официанткой, к Николаю Михайловичу вернулось чувство, что его провели, что кто-то (Румянцев поводил перед собой указательным пальцем - «не будем называть имен») «славно погулял за его счет». Время шло, а покидать ресторан друзья по различным причинам не собирались: Николай Михайлович - вследствие ощущения решительной слабости во всем теле, и особенно в ногах, а Живилкин - вследствие редкостного настроения «оттянуться по полной программе». В то же время оба чувствовали, что оставаться в ресторане неудобно: носатая официантка смотрела откровенно враждебно. И возле нее собрались здоровые парни.



Наверх
В КОНТАКТЕ TWITTER
  Художественное оформление стен. Фреска. Мозаика. Лепнина. Живопись.
FACEBOOK

proza.ru
МОЖНО ЧИТАТЬ ТАМ И
НАПИСАТЬ РЕЦЕНЗИЮ
см. там внизу)


или можно здесь
Фаберже
Джентльмены удачи. Вика Мирошкина и Аня Воропаева. Танец на vimka-live.com
ТАНЕЦ
ДЖЕНТЛЬМЕНЫ УДАЧИ

ПРОЗА
В.И.Мирошкин



Блог Виктор Мирошкин
Александр Невольный (Якунин) рассказывает
ЧИТАТЬ ЕЩЕ:
Автобоевой отряд ВЦИКа
Рассказ "БОТИНОК"
Моя лю...
ИПОЧКА
ЧАСЫ ИЛИ «ЁПТЬ»
КЕША
ОТЕЦ ВЛАДИМИР
САМАЯ БОЛЬШАЯ МЕЧТА
ПЕРЕКРЁСТОК
ТОЛСТАЯ НАСТЯ
БЫЛОЧКА
МЕСТЬ ВЕРОНИКИ БОКОВОЙ
ПЕРВАЯ КНИГА
СОСУЛЯ
ПОТЕРЯ ДРУГА
УПУЩЕННАЯ ВОЗМОЖНОСТЬ
МАГНИТОФОН
САМОЛЕТ
БИЗНЕС-КЛАСС
ПИВНАЯ БУТЫЛКА
БЕССАМЕМУЧА
ВАНЯ
АПЛАНТА
ХОРОШИЙ ЧЕЛОВЕК
СТИРАЛЬНАЯ МАШИНА
МАКСИМ и КСЕНИЯ
БРОШЕННЫЙ
ОШИБКА ЛОМАКИНА
МСТИСЛАВ
Я УБЬЮ ТЕБЯ, ЭЛЬЗА!
РЫБОЛОВЛЕВЫ
ДРУГИЕ РАССКАЗЫ
proza.ru
МОЖНО ЧИТАТЬ ТАМ И
НАПИСАТЬ РЕЦЕНЗИЮ
(см. там внизу)

или можно здесь

ПРОЗА
Феёк

Александр Михайлович Якунин